Подделки и каменные истины: о романе «Плотницкая готика»

Синтия Озик «Подделки и каменные истины»
О романе «Плотницкая готика» Уильяма Гэддиса

The New York Times, 1985
Pollen papers 25
Перевод Джамшед Авазов
Редактор Максим Нестелеев


«Плотницкая готика» — третий художественный текст Уильяма Гэддиса за 30 лет. Это походит на маленький ручеёк, что абсолютно неверно представляет автора. Гэддис подобен потопу. Его первый роман, «Распознавания», опубликованный в 1955 году, по размерам мог бы уместить в себя четыре или пять бесцветных современных романов. Его вторая работа, «Дж Р», бурлескное дополнение-примечание к первой, появившись двумя десятилетиями позже, с такой же лёгкостью оказалась равнозначной трём или четырем романам. Для тех же, кого отпугнули габариты, «Плотницкая готика» — короткий, но запутанный и беспощадно манёвренный роман, ровно как и остальные — должен в полной мере открыть внушающие ужас умения мистера Гэддиса. «Плотницкая готика», возможно, Гэддис в миниатюре, но Гэддисом она полна до краёв. При минимуме публикаций, которые можно пересчитать по пальцам одной руки, мистер Гэддис не считался «плодотворным» (ох уж эта расточительная штамповка); взамен этому, он был громадным, гаргантюанским и исчерпывающим, распределяя судьбы и условия под сенью голодной логики. Две его огромные ранние работы служат отличным склепом или складом лукавого энциклопедичного скандала, где всезнание брошено в раскалённую печь метафор. Мистер Гэддис знает практически всё: не только как работает мир — прагматичная, циничная бизнес-машина, которую мы называем практичностью, — но и как миф вылетает из первобытных облаков искусства, смерти и денег.

Назвать эти амбиции мегаломанией — опять же значит представить Гэддиса в ложном свете. Когда «Распознавания» объявились на сцене, было уже слишком поздно для подобных им больших амбициозных актов литературной мощи, котируемых немногим ранее. Джойс пришёл и ушёл. Серьёзно подкованный широким рядом умений, языком и ироничной проницательностью, рожденный для того, чтобы сотворить модернистский шедевр, но появившийся на свет несвоевременно, мистер Гэддис, несмотря на это, получил длинный список Джойсовых наставлений и ответил на них рядом волн виртуозных ухищрений.

«Распознавания» — это издевательское распознавание неправдоподобия подлинности: обширный трактат о фальшивках и подделках, о многоликости фальсификата и, как неизбежно следует из этого, об искусстве и религии. В бесплодном прошлом, когда я была молодой и заблуждающейся потенциальной писательницей, завязанной на своих нелепых амбициях, «Распознавания» очутились на моём разделочном столе (да и на скольких ещё разделочных столах аспирантов этой громадной клоаки Искусства?) и обжились там, проводя месяц за месяцем в качестве последнего отполированного талисмана — ну, скажем, Великолепия, отказа отбросить новоявленные возможности Джойса, Манна, Джеймса, Вулф, Пруста — всей сакральной когорты тех видавших виды солнечных кораблей. Это, как я считаю сейчас, было неправильным прочтением избранной Гэддисом позиции. Он знал, какие литературные памятники собрались за ним. И он решительно пошёл дальше. Он не подражал полученной литературе, он не был калькой Джойса. Мистер Гэддис, по факту является монетой нового пошиба — американским оригиналом. Утверждать подобное, правда, равносильно падению в его комедию «влюблённых пародий, отягощённых благодарственными руинами». Оригинальность — это как раз в точности то, что он сделал абсурдным; нераспознаваемым.

И если всё ещё важно конспектировать гэддисовское издевательское влияние от ослепительного взрыва его тридцатилетнего дебютного романа, то только в связи с тем, что «Распознавания» всегда упоминаются как самая важная недооценённая работа нескольких последних литературных поколений.

Тони Теннер: «Критическое игнорирование этой книги крайне удивительно».

Дэвид Мэдден: «Подземная репутация оставила её на грани забвения».

Благодаря знаменитой неясности «Распознаваний» мистер Гэддис оказался знаменит тем, что не был достаточно знаменит.

«Плотницкая готика» должна быть поворотной отметкой. Сам заголовок, название архитектурной моды, это такая опасная шутка. Оно отсылает к очаровательному стилю, скрывающему за собой нечто иное — так блестящая обманка из резного дерева совращающе протянулась вдоль Гудзона столетие назад, «построенная так, чтобы было видно снаружи», чья необставленная внутренняя часть заполнена так, чтобы подходить к чему угодно — «мозаика из кичливости, заимствований, жульничеств», согласно Маккэндлессу, хозяину одного из таких «грандиозных видов… глупых изобретений… вздымающихся высот и куполов». Маккэндлесс — геолог, романист и заядлый курильщик с запутанным прошлым. Сдав дом в аренду молодой женатой паре, Полу и Элизабет Бут, он запер одну из комнат со своими бумагами, зарезервировав за собой право на её посещение. Пол, как и дом, обладает напыщенным видом — он работает с общественностью во благо преподобного Уде, чьи евангельские операции дошли до самой Африки; когда Уде топит мальчика по время крещения, Пол, в своей пылкой плодовитости — импрессарио из него, к слову, безнадёжно дутый — оборачивает это в практичное чудо. Лиз, жена Пола, тоскующая, оскорблённая, покорная, полная надежд и незаметно обманывающая себя, как и её брат-бездельник Билли, унаследовала горный промысел с намерением привести его обратно к модели бизнес-имперской версии африканского колониализма. Пол, ветеран войны, некогда бывший сборщиком в компании, которой руководил ныне покончивший с собой отец Лиз; сейчас же, компания в руках Адольфа — доверенного лица, кормящего крохами всю троицу наследников. Сама Лиз, вовлечённая в ряд афер Пола, терпеливо ходит от доктора к доктору, пытаясь смошенничать на страховке. Маккэндлесс же выдаёт себя за первооткрывателя африканских золотых копий, за которыми охотится компания и совращает Лиз. На самом же деле никакого золота нет, а Маккэндлесс — душевнобольной самозванец. В итоге, брат и сестра умирают от избытка надувательств. Всё эти втиснутые конспирации — это по сути бессмысленный пересказ мыльной оперы. Мы и доселе внедрялись в жизни плутов, прогнивших семейств, очернённых корпораций, жадных до наживы проповедников и браконьеров, находящихся либо в сговоре, либо в жертвах друг у друга, а порой и то, и другое одновременно. Всё это американское сырьё, где сам сюжет/заговор (прим., обыгрывается англ. слово «plot», в данном контексте означающее оба слова) — гэддисова добыча и его же игра. Пошлость — его ловушка и игрушка. Он ловко собрал весь детрит, стекающий с газетных станков и печатных машин — фальшивые заявления, фальшивые библейские школы, фальшивая святая вода из тифозной реки Пи-Ди, продажные сенаторы, вооружённый «Христианский лагерь выживания», фальшивые личности (Пол, выдающий себя за исконного американского южанина, вероятно, еврей), убитый Полом грабитель. Заговор / сюжет, это то, что Гэддис пародирует, дразнит, повторяет дважды и надувает. Но эти стереотипные иллюзии, эти знакомые свалки из юридических увиливаний твердеют в каменные истины под зорким оком мистера Гэддиса — или cкорее — подле его ушей. Он одержимый приёмник голосов, маниакальный соглядатай, тайный пророк и моралист. Его метод — это чистый голос, непрекращающиеся диалоги, переправляющиеся в панораму камеры внутри головы оратора. Это диалог без кавычек, заменённый безмятежно расположенным тире — ярчайше значимым штрихом Джойса, не оставляющими возможности прерывания и растворяющими голоса в повествование, оборачивая абсолютную достоверность в нечто призрачное. Фрагментарная, мозаичная, неказистая, чахлая и, наконец, безудержная речь в непрекращающихся телефонных разговорах, из радио и телевидения. Из всех этих глоток и машин выплёскивается грязный мир. Радио — нескончаемый хор из неудач и неразберихи, нагнетающий свои бесстрастные ужасы, пока человеческие голоса сокрушаются в кухонных стонах:

«Проблема в том, Лиз, что ты попросту не вникаешь в то насколько серьёзна эта чёртова штука… бутылка задрожала об край стакана, — преследуют его они преследуют меня они преследуют всех нас… Он прервался от слов о крушении двух трейлеров-тягочей, пылающийх у въезда на мост Джорджа Вашингтона, — соедини все кусочки видишь как эти чёртовы детали друг другу подходят. Комиссия по Ценным Бумагам несколько некорректно предъявляет требования о выпуске облигаций библейской школы а дальше уже тут эта Налоговая служба прямо за ними первым делом рейдерски захватывает церковные фонды, проблема же в их новом дохлом компьютере подходящем только для их листа рассылки если они не составят этот лист не будет никаких денег вот о чём эта вся чертовщина, у вас есть эти библейские студенты они вполне умны раскапывают Ефесян но они считают на пальцах никто не знает куда черт побери пропала последняя копейка…»

И вновь, и вновь: пламя, смерть, обман, деньги, голоса-голоса-голоса. Голоса человечества вытекают капля за каплей, будто постепенное кровопускание. Нет такой «темы» на которой настолько сосредоточен Гэддис (его темы очевидны) как теория организма и его заболевания. Мир в «Плотницкой готике» — это ядовитый организм, а человечество гибнет от самих себя. Этот водевильный поворот подобен преображению горгулий. Небрежную диаграмму схематического продвижения Пола со всеми своими стрелками, указывающими на причины и следствия, ошибочно принимают за карту Битвы при Креси в 14-м веке. Выражение «большая руда найдётся на участке миссии», ложь, создаваемая для того, чтобы заманить американский военный империализм в Африку. Лиз, восставшая против Маккэндлесса, выкрикивает (цитируя Пола, мешающего всё с грязью: эффузия для ефесян, как и Клаузевицу Клаусниц): «Клаузевиц был неправ, это не война, которую иными способами продолжают вести политики, это семья, которая продолжается иными способами», и Маккэндлесс, насмехающийся над войнами междуусобными войнами племён, войнами наций, отвечает: «Что ж, слава богу! Они занимались этим уже две тысячи лет, не так ли?». Маккэндлесс — сильнеший гэддисовский провидец, философ, торгующий хлёсткими тирадами: «если говорить о чёрном континенте, то я могу тебе кое-что поведать, откровение — это последнее убежище, которое невежество находит в смысле. Разоблачённая истина — это единственное оружие в руках тупости против рассудка и вот о чём, собственно, вся эта хренотень… у вас достаточно сект распинающих друг друга от Лондондерри до Чандигара чтобы стереть с лица земли всю эту хрень… просто попробуйте Крестовый поход детей в качестве отвлекающего удара, тысячи детей отправленные прямиком в рабство и на убой в 12 лет с письмом от Иисуса… — все четыре всадника объезжают африканские холмы при каждой треклятой разновидности войны, о которой только пожелаешь… семь сотен языков и все побывали в глотках друг друга с момента созидательной войны, голода, мора, смерти, они просят еды и питья, но кто-то вкладывает им в руки АК-47». Пол, тем временем, это слабейшее звено мистера Гэддиса, предвестник дешёвых утренних новостей: «Проведи черту, запусти группу проводников от Момбасы и парочку разрушителей по мозамбиковскому каналу, приведите СБР (силы быстрого развёртывания) и поставьте САК (стратегическое авиационное командование) на красную тревогу. Они получили то, чего хотели».

«Политический» ли роман «Плотницкая готика»? «Апокалиптический»? Или может он о первородном грехе и отсутствии иллюзий спасения? Какое же искушение судить о Гэддисе, как Лиз в итоге судит о Маккэндлессе:

«Потому что ты именно тот, кто хочет этого, — обвиняет она его, — видеть как они вздымаются вверх будто бы из печи, все эти тупые, невежественные, поднимутся к небесам, где нет никого, нет восторгов, нет ничего, только видеть как они уплывают к лучшему, это всё действительно ты, всё так. Это ты именно тот, кто хочет апокалипсиса, Армагеддона, когда солнце зайдёт и моря превратятся в кровь и ты не можешь ждать, нет, ты тот, кто не может ждать!… потому что ты презираешь их, не их тупость, нет, их надежды, потому что у тебя её нет, потому что у тебя не одной не осталось».

Но немногим позже этой тирады, Лиз узнаёт от жены Маккэндлесса, появившейся из ниоткуда как проясняющий детали гонец, что Маккэндлесс побывал в психиатрической лечебнице. Иная зацепка намекает на фронтальную лоботомию. Мир насыщен диким отчаянием и только в отчаянии проявляется образ безумца.

Даже когда он даёт эту соломинку надежды — то, что евангелист страшнейшего бедствия душевнобольной — ловкач Гэддис может увести нас в ещё большую безнадёжность. Если Маккэндлесс, бог этого романа и его интеллектуальный властитель, хозяин того дома несчастий с декоративным фасадом, чей безжалостный портрет нашей загрязнённой планеты узнаётся как в точности соответствующий истине — если ему нельзя верить, то где же мы сами? Подводит ли нас мистер Гэддис к итогу, что человек, созерцает истинное обличие вещей во всей полноте их трагического света, никогда не заслужит доверия, кроме как если на него поставлено клеймо ненормального? Имеет ли он в виду, что мистер Маккэндлесс, чьё имя, вопреки всему, намекает на его амплуа посланника мрака, говорит от имени дьявола (McCandless — англ. дословно «Макбессвечин»)? И коль так, то сторонник ли дьявола мистер Гэддис, если дьявол самый красноречивый моралист? В добавок к этому, тот ли он романист, чьи рукописи безнадёжно разбросаны в бардаке тайной, вечно прибираемой им комнаты, «подобной Дахау», где Библия вывернута наизнанку?

Истинный господь этого романа — бог изобретений, коммерции и хитрости — это непредсказуемый Гэддис-Меркурий собственной персоной. Это он сверхъестественный техник и инженер: каждый оборот поворачивается ради нового оборота; вещи случаются вновь и вновь, аллюзии преумножаются, отговорки нарастают, двойственности сливаются воедино, жадность распыляется, а нюансы взращиваются и повторяются. А в центре жуткое: «ты видишь как эти чёртовы детали подходят друг другу». Никто из героев «Плотницкой готики» не безгрешен, никто не остался не услышанным или не пострадавшим. Эта порочная метка на карте данного романа — ещё одна дополнительная башенка на грандиозном, искусном и смелом готическом особняке Уильяма Гэддиса, неспешно выстроенного в американской литературе.

ЕМУ ПРИГОДИТСЯ ВСЁ

За разговором в его летней обители неподалёку от пруда среди деревушек Хэмптонс на Лонг-Айленде, Уильям Гэддис поведал, что несмотря на то, что за последние 30 лет он издал только три романа, сами книжки пишутся не десятилетиями. Порой он прерывал свою писательскую деятельность, чтобы заработать на жизнь. Под этим подразумевались годы трудов над сценариями промышленных рекламных фильмов, преподавания в Бард-колледже и написания речей для глав корпораций. Тем не менее, писателю всё пригодится. Его второй роман «Дж Р», изданный в 1975 и выигравший Национальную литературную премию США годом позже, включает в себя хорошую историю о забавной путанице в очень свободной предпринимательской системе.

«Мне было намного проще когда я писал „Плотницкую готику“, — говорит он, — я мог посвятить всё своё время этому роману, потому что сначала я получил премию от Гаггинхейма, а затем и от фонда Макартура».

Одновременно с «Плотницкой готикой», его ранние работы — «Распознавания» и «Дж Р» так же были переизданы в мягкой обложке. Мистеру Гэддису сейчас 62, и он работает над своим следующим романом, не торопя событий, рассказывая о писательстве, Гэддис уделяет своё лучшее время между предложениями.

«Он в стадии проработки концепции и написания заметок», — говорит он. В его романах нет каких-либо схем, рассказывает сам автор. Но в нём есть своя константа. Не раскрывая своих карт, он поведал о ней: «Есть определённое обязательство — не наскучивать и не скучать в процессе своей работы. Если автору скучно, то и читатель тоже заскучает» — Херберт Митганг.


Написать ответ

Ваш e-mail не будет опубликован.