Дон Делилло «Зуд»

Перевод с английского Джамшед Авазов
Художественный редактор Максим Нестелеев

Перевод выполнен по публикации в журнале The New Yorker за август 2017 г


Но никто не показался, поэтому он недолго посидел, смотря на стену. То была одна из тех суббот, похожих на воскресенье. Он не знал, как это объяснить. Такое случалось периодически, чаще всего в тёплые месяцы, и тут, вероятно, не было ничего ненормального, хотя он это ни с кем не обсуждал.

После развода он ощущал странное оцепенение, умственное и физическое. Он смотрел в зеркало, изучая глядящее на него лицо. Ночью он оставался на своей половине кровати, повернувшись спиной к другой половине. Со временем жизнь сдвинулась. Он разговаривал с людьми, подолгу гулял. Купил обувь, но только после тщательной проверки не только одной, но обеих туфлей. Он прошёлся от одного конца обувного магазина к другому, четырежды с разной скоростью, затем сел и посмотрел вниз на туфли. Он снял одну и потрогал её, сжав подъём, засунув руку в туфлю, подвигав внутри, нажимая пальцами свободной руки на жёсткую пятку и подмётку.

Поблизости стоял продавец, всё также наблюдая и ожидая, кем бы он ни был, что бы ни говорил и ни делал, когда его там не было.

В конторе его рабочий стол стоял неподалёку от окна, и он проводил время, смотря на здания вдоль улицы, где за целым рядом окон ничего не было видно. Бывало, что он никак не мог перестать смотреть.

Он смотрел и с разной интенсивностью чесался. В определённые дни — левое запястье. Плечи — дома вечером. Бёдра и голени — чаще всего ночью. Во время прогулки такое тоже порой случалось, и чаще предплечья.

Уже сорок четыре года как он застрял в своём теле. Руки, ноги, туловище. Лицо не зудело. На коже головы что-то появилось, и доктор сказал его название, но оно чесалось очень редко, а потом и вовсе перестало, так что название ничего не значило.

Обычно он окидывал взглядом окна через улицу по горизонтали, но никогда не делал этого по вертикали. Он даже не пытался вообразить, как там живут внутри.

Он начал мыслить о зуде как о чувственных данных извне, вызванных далёкими и не поддающимися анализу субстанциями, воздухом в комнате или на улице, разложением окружающей среды планеты.

Он так думал, но в это не верил. Какая-то полунаучная фантастика. Но вместе с тем, так было комфортнее во время этих долгих периодов беспокойства, когда он лежал на кровати, сначала растянувшись, затем свернувшись калачиком, а потом на животе; чувствительное тело в хлопковой пижаме, омытое кремами и лосьонами, стараясь не чесаться и не тереть.

Он рассказал своему другу Джоэлу, что иногда ощущает субботу как воскресенье и ждал ответа. У Джоэла было двое детей и жена Сандра. Сандра и Джоэл, и только в таком порядке.

— Суббота, воскресенье, что с того? Это интереснее, чем вторник, похожий на среду? А лучше даже, если вторник этой недели будет ощущаться как среда следующей недели.

Джоэл — сотрудник из конторы. Он сочинял поэзию, когда удавалось выкроить время и недавно оставил попытки опубликовать свои произведения. Он спросил: «Как там зуд? Я думаю о зуде в мировой истории, и ничего в голову не приходит».

Друг, бывшая жена, доктора и их помощники в медицинских халатах и тапочках. Они знали. И больше никто.

— Император, член королевской семьи. Тебе нужен контекст, с которым ты сможешь работать. Известный государственный деятель втайне чешется. То, что можно исследовать просто ради удовольствия.

— Это ты так думаешь.

— Или библейское, точно. Мог бы выяснить, что ты часть грандиозного повествования, тысячелетнего повествования. Святая земля. И Зуд.

— Одно слово. Единственный слог.

— Три буквы. Ты вообще Библию когда-нибудь читал? Чума в библейские времена. Я серьёзно.

— Я тоже.

— Разузнай. Я бы вот точно разузнал. Могу представить, как это ужасно. Посреди ночи.

— Посреди дня.

— Ещё хуже, — сказал друг.

Он встречался с женщиной, это были мимолетные встречи. Они оба скрытничали, и о зуде он и словом не обмолвился. Если близость когда-нибудь и случится, то он надеялся, что никаких неожиданностей не будет. Иначе она бы ощутила признаки лосьонов и мазей, тело к телу, руки, ноги, где угодно, мази и гипоаллергенные кремы, сильнодействующие кортикостероиды.

Они иногда ужинали, ходили в кино, неявно отрабатывая рутину, ещё не похоронившую их в общей взаимной анонимности.

Её звали Ана, с одной «н», и именно эта частичка информации больше всего его интересовала. Сам факт отсутствия «н». Он любил писать её имя карандашом в блокноте — большая «А», маленькая «н», маленькая «а». В конторе он вбивал это имя в своём настольном устройстве разными шрифтами или большими буквами, или вверх тормашками, или курсивом, или жирным, или символами из далёких нероманских алфавитов.

Ужиная, она говорила о только что просмотренном фильме. Он о нём почти забыл, о том предчувствия угрозы в каждой сцене. Почти пустой кинотеатр был намного интереснее, чем фильм. Он склонился над столом, как бы полукомично, и спросил о её имени. Верность семейным традициям? Имя из европейского романа?

Никаких традиций, сказала она. Никакого зарубежного влияния. Только имя, произносимое определённым образом.

Он медленно кивнул, такой покинутый в своей склонившейся позе, удивляясь охватившему его разочарованию. В конце концов он отодвинулся, продолжая кивать и поймал себя на мысли о её теле. Всегда это тело. Не его эротические изгибы, но что-то более чудесное, само тело, первозданное физическое строение.

Она сказала, что её мать звали Флоренс.

Но её тело, здесь, на стуле через стол, человек, личность, масса плоти и крови, господствующее более сотен тысяч лет или даже больше, миллионы лет, в конечном итоге тело, не отличающееся в своей явной телесности от горбатых и полуползающих форм, которые ему предшествовали.

Он сказал себе прекратить. Они говорил о еде и ресторане. Он спросил, как звали её отца.

Утром он шёл по коридору здания, где работал, стараясь не глазеть на то, как прочие направляются в свои конторы, четверо или пятеро, костюмы и галстуки, блузки и юбки. Ему нравилось представлять, как они уходят в никуда, оставаясь на месте, двигают ногами вверх-вниз и слегка размахивают руками.

У его бывшей жены была особая улыбка, о которой он до сих пор вспоминал. Она на него не смотрела; она улыбалась в пространство. Те четыре года вместе, перед бурлящими неделями раздора, когда она слала воздушные поцелуи через стол, отгоняя мысль о зуде; те пробежки у реки летними вечерами.

Симметрия зуда, оба бедра, сгибы локтей, левая лодыжка, затем правая. Промежность не зудела. А вот ягодицы — да, когда он снимал трусы, перед тем как идти спать, а потом зуд прекращался.

Он не мог забыть улыбку. Это был прекрасный момент, нахлынувшая память: она отвернула голову к меняющемуся прошлому, бабушка с подарком за рассказанную историю, что-то из далёкого прошлого, и за этой улыбкой он хотел следовать в её жизнь, в неиссякаемом времени, минуте или часе, примыкая к чарам её воспоминания.

У них был поздний воскресный завтрак, две пары, и футбольный матч по телевизору с выключенным звуком над барной стойкой в другом конце помещения. Он не мог не смотреть на экран. Сводка событий, замедленные повторы, три или четыре повтора обычного бега, паса или удара с рук, разные съемочные ракурсы, и он присоединился к беседе за столом, поедая блинчики и продолжая смотреть. Он смотрел рекламу.

Понятие «поздний воскресный завтрак» предполагает мир благополучия.

Но Джоэл говорил о текущей ситуации, непрекращающейся мировой суматохе, называя страны и обстоятельства, положив вилку, чтобы можно было поднять руку и жестикулировать, изображая вихри, пока локоть прижат к столу. Затем он перестал и призадумался, кажется наконец вспоминая о том, что хотел сказать дальше, со всё ещё поднятой рукой, но теперь уже не двигаясь, требуя от остальных тишины, и он уставился на время и пространство, сказав в заключение, что все буквы имени Ана есть и в имени Сандра.

Сандра спросила: «И что нам делать с этой информацией?»

Три-четыре рекламных ролика каждые две-три минуты. Рекламные блоки. Ему подумалось, что он сейчас такой единственный, везде и всюду, кто смотрит эту рекламу. С расстояния слова на экране, сопровождающие изображения, читались с трудом.

Ана сказала: «Я смотрю на еду на тарелке».

Остальные ждали продолжения, но это было всё, что ей надо было сказать.

Он замер с вилкой в руке. Первый тайм закончился, и после долгой паузы он смог не смотреть.

— Снимаю рубашку и начинает зудеть.

Это он, лёжа на спине в смотровом кабинете, в больничном открытом одеянии до колен, описывает ситуацию дерматологу. Она осматривала его лодыжки, голени и бёдра. Она рассеяно бормотала о патологии кожи. Термин ему понравился. Он предполагал преступный умысел или зло, постигшее человека, свалившееся сверху, и он вспомнил замечание Джоэла о достойной проклятья природе зуда, о чём-то полубиблейском.

Подходил к концу его третий визит к доктору, и он раздумывал, скажет ли она ему вернуться на следующей неделе или через 6 месяцев, или вообще никогда. Она перечислила названия мыл и шампуней, описывая условия, при которых могут возникнуть подобные симптомы, и он пытался всё это запомнить, что было трудно делать частично раздетым.

Она составила список ингредиентов в определённых анальгетиках, которые могли представлять скрытую угрозу.

А нужно ли быть полностью одетым, думал он, чтобы наша память нормально функционировала?

— Я даю некоторым пациентам таблетки, направления, инъекции. Но в вашем случае я вижу, что вам следует думать о зуде как о длительном заключении.

Доктор осмотрела его лицо, прикасаясь пальцами в перчатках ко скулам, лбу и бакенбардам. Её ассистентка Ханна материализовалась в углу комнаты, и они безучастно переглянулись, он и Ханна, а потом она вышла.

Джоэл начинал скорострельно моргать, когда хотел сказать о чём-то личном.

Вот что он сказал.

Несколько раз дома, стоя в уборной, он слышал нечто похожее на слова, когда моча попадала на воду в унитазе.

— И такое часто бывает?

Он сказал, что такое происходит в среднем где-то раз в две недели. Слова. Он слышал подобие голоска, говорящего слово, и затем, возможно, ещё одно, и пока он пытался описать звук, его ступни вытягивались, а руки, чтобы продемонстрировать, складывались ракушкой у паха.

— Словечки.

— И не представляю.

— Или что-то говорящий шум.

— Только когда струя слабая.

— Будто что-то сказано. Произнесено.

— Односложное.

Они в спортивных костюмах стояли в раздевалке местного спортзала, готовясь к приседаниям с прыжками и беговым дорожкам.

— Ты поэт. Слова повсюду.

— Заумь. Трансрациональная поэзия. Столетняя. Озвученные слова.

— Маленькие всплески воды в унитазе.

— Заумь.

— Трансрациональная.

— Слова и буквы свободны, они вне причин и традиций. Когда такое вообще случалось, — сказал Джоэл, — чтобы язык мог действительно описать реальность?

Они смотрели друг на друга. Такое порой случалось. Начинала всегда она c равнодушным лицом, и он переставал говорить или есть и твердил себе, что пора свыкнуться с этим взглядом.

Он начинает с того, что закрывает глаза и на долгое время задерживает дыхание. Он позволит себе быть её подельником в любых совместных делах. Они никогда не говорили о взгляде. Такое случалось и прекращалось.

Когда он открывает глаза и снова дышит, там она, Ана, глаза нацелены на его лицо, и она намерена всматриваться в него или сквозь него, в поисках чего-то растворяя человека со всеми его особенностями. А чего — неважно.

Она невозмутима и вдумчива. Означает ли это что-то типа обоюдного самоанализа? Или простая передышка от неразберихи бесконечного людского обмена? Он пытается не анализировать причины. Забавный фрагмент её детства, воспоминание о горьковато-сладком стремлении.

Пытаются ли они оба вообразить, кто этот другой человек в стоп-кадре лица и глаз? Безмолвное мерцание личности или просто пустой взгляд?

Он пытается отключиться, осушить глаза и разум от заполнившего пространство ощущений, от умственного мусора.

Возможно, она попросту хочет видеть и быть увиденной.

Затем возникает грубое чувство некоего неумышленного удовольствия, животной нужды. Правая рука на левом предплечье, и вначале он чешется кончиками пальцев, но со временем рука движется, и ногти зарываются, словно бульдозеры. Он откидывается назад, закрыв глаза, и ощущает парящее чувство отмщения. И не имеет значение, что это по-идиотски.

— Месть своему телу, — сказал Джоэл.

— Возможно. Не знаю.

— Я не могу не думать о зуде как о символе. Посмотри, что ты можешь открыть о самом себе.

— Занимайся своей поэзией.

— Пытаюсь поразмыслить о названии для вещицы, которую только что написал.

— Ты говоришь с Сандрой?

— Иногда да. У неё есть мнения о том, что я пишу.

— Ты говоришь с Сандрой о зуде?

— Конечно, нет.

— Конечно, нет. Я так и знал. Спасибо. — сказал он.

Он стоял на углу, ожидая, когда сменится свет. Псы на поводках бросались друг на друга. Левая рука трётся о правое запястье. Образовалась пауза в движении, и два человека перешли через улицу, но он решил остаться там, где был, зная, что свет сменится через три, две, одну секунду. Ему нравилось смотреть, как уменьшаются цифры.

Крем от экземы с двухпроцентным коллоидным толокном.

Мультисимптомный крем от псориаза с трёхпроцентной салициловой кислотой.

Богатая смягчающими средствами формула, обеспечивающая круглосуточное увлажнение.

Нескладное тело и большие передние зубы делали его дружелюбным. Люди в конторе доверяли ему случайные грязные тайны. От него не исходило угрозы что-то сделать или сказать и хоть как-то воспользоваться их доверием в его несомненную учтивость.

Он и Джоэл работали специалистами по контролю доступности товаров, содействуя в доставке медикаментов на дом для страдающих от употребления запрещённых наркотиков.

Они редко говорили о своей работе. Они разговаривали о приходящем и уходящем, о местных новостях и погоде, о людях, палящих из оружия по всей стране.

Время от времени Джоэл читал остальным в комнате некрологи, шестерым мужчинам и женщинам, сидящим перед мониторами. Некоторые извещения о смерти он импровизировал, делал из них чистую литературу и удостаивался пару смешков, а иногда и взрыва аплодисментов.

Зудной Лекарь — так, как бы символично, в данный момент звали нового доктора. Низкорослый и широкий, с видом человека, живущего во власти одной навязчивой идеи. Он изучал пациента, стоящего в смотровой комнате в одних трусах. Затем доктор покрутил рукой, и пациент повернулся. Доктор авторитетно говорил о случае пациента, базируясь на том, что почерпнул из отчётов и увидел на самом теле.

Сейчас пациент лежал навзничь на столе.

— Я снимаю рубашку или брюки и начинает зудеть. Либо зуд просто есть, начинается и прекращается, ночью и днём.

Они беседовали о его одежде, о нижнем белье, о подушке и простынях. Зудной Лекарь внушал уверенность несколькими короткими предложениями, хотя казалось, что он прямо и недвусмысленно не обращает внимания на замечания пациента.

— Исходя из того, что я вижу, вы не страдаете от мокнущих повреждений или атопического дерматита.

Он дальше называл разные кремы для разных типов зуда. Он предупредил о стероидах, утончающих кожу при частом применении. На нём был настолько длинный хирургический халат, что тот скрывал обувь.

— Вот один участок с рассеянной сыпью, здесь, возле подмышки. Не трогайте. Её не стоит чесать.

Озвученные им лекарства были обрамлены своеобразным языком — туманные слова и термины, освобождённые от слогов, и странным образом тоталитарные.

Доктор сказал пациенту лечь лицом вниз.

— Поразительная симметрия. Её лево-правость. Что думаете? Люди, испытывающие зуд по всему миру. Предплечье, предплечье. Ягодица, ягодица. Одновременность.

Доктор говорил не телу на столе, а комнате, стенам, и, возможно, скрытому записывающему устройству. Пациенту пришло в голову, что весь этот сеанс проводился во благо коллег доктора в исследовательском институте в каком-то свободном от преступности пригороде.

Когда визит закончился, Зудной Лекарь не просто покинул комнату. Он, казалось, убежал.

Раньше, бегая с женой у реки, он чувствовал, что оставляет зуд позади. Он его обгонял. Иногда во время бега он поднимал руку, отдаваясь благожелательной жизненной силе.

Джоэл не обсуждал строки. Это просто строки. Расстояние между ними — просто расстояние. Пробел прерывает, слово прерывает, свисающее слово.

— Я хочу быть поэтом до мозга костей. Но в произведении нет ничего, о чём я хотел бы говорить.

— Ты хочешь поговорить о зуде.

— Расскажи мне ещё раз, что сказал доктор.

— Мокнущие повреждения. Всё забываю о них посмотреть.

— К чёрту науку, но сам термин ужасно эстетически привлекателен.

— Атопический дерматит.

— Бесчеловечно. Забудь.

Джоэл продолжал повторять фразу «мокнущие повреждения», вдумывался в неё, пытаясь пошутить.

Когда он снял трусы, начали зудеть бёдра. Ана лежала на кровати, наблюдая и ожидая. Он крепко прижал руки к бокам. Обстановка в её спальне была незнакомой, и он, улыбаясь, немного постоял, осознавая её милый испытывающий взгляд. Зуд минул, но она осталась там же. И для него это было просто избавлением, освобождением от повседневности, он и она, так просто, кратковременное счастье.

Они опёрлись о стену здания, обеденный перерыв, две женщины, коллеги, курят, и он смотрит на них, стоя у бордюра.

— Я курил дважды в своей жизни, — сказал он.

Первая женщина спросила: «И сколько тебе тогда было?»

— Семнадцать, а потом двадцать семь.

— Ты помнишь эти цифры, — сказала она.

— Я их помню. Я о них думаю.

Ему нравилось смотреть, как они курят. В их жестах было повседневное изящество, руки двигаются сами по себе, скользят к лицу, губы раздвигаются, то, как едва заметно откидывается голова, как женщина вдыхает, первый раз и дальше, и затем, когда она выпускала дым изо рта, голова слегка покачивалась, глубокое облегчение, глаза закрываются, одна женщина, коротко, потом другая.

Он напомнил себе, что нужно отделять действие от его последствий.

— А ты долго курил? — спросила одна.

— Первый раз полторы недели, наверное.

— А второй?

— Во второй раз две недели.

— И теперь ты ждёшь, что будешь жить вечно?

— Только не в конторе.

— Чего же ты ждёшь?

— Я жду, что выпрыгну из окна возле своего рабочего стола.

Другая женщина сказала: «И нас с собой возьми».

Дома он ходил из одной комнаты в другую, а затем забывал, почему здесь находится. Звенел смартфон, и он возвращался в первую комнату и поднимал его, частично ожидая увидеть сообщение, где бы говорилось, зачем он пошёл в другую комнату.

Двумя часами позже он лежал на столе для осмотра; сидевшая на краю, 60-летняя докторша изучала его левое предплечье: поднимая и разглядывая, вглядываясь в отметины от царапин, в поры, в саму ткань.

— Не давайте другим людям себя чесать. Зуд не пройдёт, — сказала она. — Вы должны сами чесаться.

Комната была маленькой и казалась полузаброшенной — спёртый воздух, скомканные документы, прикреплённые к доске объявлений, беспорядочно разбросанные вещи.

Докторша спрашивала и затем повторяла всё, что он отвечал. Он пытался распознать её акцент, центральноевропейский, возможно, и это уверило его в её способностях.

— Когда изредка зуд на пять-шесть минут прекращается, вы как бы немного обделены. Так и есть?

Он ожидал встретить улыбку, но нет.

— Меньше будете тратить времени в душе.

— Мне уже это говорили.

— Вам уже это говорили. Но не я, — сказала она.

Сейчас она смотрела ему прямо в лицо. Она смотрела и говорила. Он не сомневался, что она говорит на четырёх-пяти языках.

— Остальные пациенты, им хуже.

— Мне тоже хуже.

— Вы не соревнуетесь.

— Я себя дурачу. Я пытаюсь себя разубедить в том, что мне хуже.

— Вы едите. Вы спите.

— Я ем. Но о сне уж давно забыл.

— Чем старше вы будете, послушайте меня, тем меньше вы будете гулять и разговаривать, а зудеть будет больше.

Она продолжала смотреть, всматриваясь в то, как он всё больше уходит на глубину.

— Взгляните на то, где мы — в последней комнате в конце длинного коридора. Я пройду четырежды за день оттуда сюда и потом отсюда туда, и так снова. Я пытаюсь себе сказать, что это не богадельня для обездоленных и умирающих в тринадцатом веке. Но не так-то просто себя убедить.

Ему нравилось её слушать, но она говорила в никуда.

— Когда я говорю о зуде с людьми, у которых его нет, то у них начинает зудеть.

— Правда?

— Правда, — сказала она. — Я выступала перед группой в Варшаве. Там были профессоры и студенты. Чем дольше я рассказывала о нервах, отвечающих за зуд, о чувствительных нейронах мышей, тем больше чешущихся видела в аудитории.

— Они об этом спрашивали?

— Никаких вопросов. Я не принимаю вопросы на публичных форумах.

Когда она закончила ощупывать его вытянутую руку, то не вернула её в исходное положение, а просто отпустила, внезапно уронив, а потом долго обходила стол, чтобы поднять вторую руку.

Он спросил: «А у вас когда-нибудь был зуд?»

Она посмотрела на него, обнаруживая новые измерения в этом особенном пациенте, а затем, подражая его голосу, повторила вопрос.

— У меня один зуд — это то, что вокруг, — произнесла она уже своим голосом, — и то, почему я здесь.

Когда визит подошёл к концу, пациент надел брюки, рубашку и туфли, и доктор выписала пару рецептов.

— Когда купите лекарства, то прочитаете инструкции, напечатанные на вкладышах, но следовать им не станете. Они глупые и неверные. Не нужно принимать лекарства два, три, четыре раза в день. Вы всё верно слышите. Раз в день.

Он почувствовал, что это нужно повторить.

— Вы будете и дальше чесаться. Но также вы будете помнить то, что я скажу.

— Что вы скажете?

— Без зуда вы никто.

Он прошёл длинный путь по коридору и думал об одинокой докторше в никому не нужном кабинете. Лифт ехал целую вечность.

Когда они с Аной шли прогуляться, иногда сталкиваясь по пути бёдрами, разговаривая о пустяках, то он думал, что они лишь были самими собой. То была невинность, на время освобождавшая их от обязательств.

Но их роман постепенно менял состояние из жидкого в твёрдое.

— А если мы влюбимся, каково это будет? — спросила она. — Мне кажется странным чувствовать столько привязанности к едва знакомому человеку.

Он шёл с опущенной головой, сосредоточившись на её словах.

— Я не особо тебя знаю. Это не просто деталь, — сказала она, притворно и жалко смеясь.

Люди в фойе выстроились и ждали. Один лифт ремонтировали, а второй мигал на них с отметки пятого этажа, запаздывая со спуском.

Он решил пойти в свою контору на одиннадцатом этаже по лестнице, к нему присоединились лишь толика людей, такое себе чувство коллективного недовольства. На полпути к первому пролёту, он начал считать шаги и затем решил, что надо вернуться на нижнею ступеньку и заново начать, но уже правильно — с первого этажа.

Он так и сделал, изредка смотря вниз и считая, осознавая, что шевелит губами. Мужчина в костюме, галстуке и бейсболке протиснулся мимо, делая два шага за раз.

Он прошёл полтора этажа, прежде чем заметил свои туфли. Он смотрел и считал, напоминая себе о том, что ему не понравились эти туфли, пытаясь понять, почему всё-таки их приобрёл.

Он сбавил обороты, видя себя, блуждающего взад-вперёд по обувному магазину в попытках найти свой путь в этих туфлях. Не видя в действительности, но переживая туманное видение где-то в воздухе на расстоянии вытянутой руки. Люди продолжали обходить его на лестничной клетке, и он продолжал смотреть вниз, считая шаги и глядя на туфли.

Пару раз он прошёлся туда и обратно, а затем ненадолго присел, единственный покупатель в магазине, скрупулёзно исследуя одну туфлю рукой и глазом.

Разве это такая уж большая проблема или неловкость — сказать продавцу, что ему эти туфли не нужны? Не думал ли он, что продавец разочаруется, а его день будет испорчен?

Он не знал ответа, но почувствовал себя, немного запоздало, жертвой продавца, обувного магазина и туфлей, и перестал считать шаги за один пролёт до своего этажа.

В конторе он сел за своё рабочее место, левое запястье зачесалось в утреннем приступе зуда, и он выглянул из окна, пробежав глазами фасад здания на полудистанции, возвращаясь к горизонтальному узору окон. Он смотрел слева направо, читая окна как книгу, строчка за строчкой.

В конце концов, не рассказать ей сродни обману.

Они занимали угловой столик в полупустом кафе. В его план входило избежать деталей и просто сказать о том, что жить с зудом можно, но не похоже, что он ослабнет в ближайшее время.

Тем временем они слушали громовые раскаты на небе, и она рассказывала о деревенском громе во времена её детства, о приближении шторма, её испуганном изумлении барабанным дробям и зазубренным вспышкам.

Он смотрел, как она говорит.

Её незапятнанность, лицо, волосы и маленькие руки, то, как она легко потирала тремя средними пальцами руки соответствующие пальцы на другой руке. Жест воспоминания, тревожный или успокаивающий — он терялся в догадках.

Он хотел сказать, что это не заразный недуг и не наследственное бремя, оставляющее семейный след на будущих поколениях. И он мог бы с невозмутимым юмором подвести черту.

А если и у тебя зуд, то подумай, как много всего можно вместе обговорить.

Здание, в котором он жил, находилось в нескольких минутах ходьбы, и он предложил ей к нему зайти. Она никогда не была в его квартире, и потому слегка пожала плечами в знак согласия. Когда она зашла в уборную, он ненадолго замер, а затем поспешил в мужскую часть, заперся в кабинку, задрал левую штанину и неистово, в предельной спешке, начал чесаться, чтобы первее вернуться к столу.

Дождь только начинал накрапывать, и они шли друг за другом вдоль стен зданий, бормоча незлобивые ругательства. Дома он наблюдал, как она ходила по гостиной, обращая внимание на книги и фотографии и бегло окидывая взглядом маленькую, аккуратную и узкую кухню.

Она села на диван, а он на стуле на другом конце кофейного столика. Он рассказал ей короткую историю о местах, где жил. Он почему-то насвистывал.

И ни слова не сказал о зуде.

В постели было лишь телодвижение, без слов, а в последующем промежутке, когда он лежал один, рассеяно чешась, и напоминая себе, что точно положил все тюбики и флаконы в медицинский шкафчик и в маленькую кладовочку под раковиной, вне её зоны видимости.

То не была вовлечённость, думал он, в которой каждый из них был никем без другого. Но он не знал, что с этим делать.

Он произнёс её имя вслух, когда она вернулась в комнату.

Затем он проводил её домой, две сгорбленные фигуры под зонтом, который он держал против ветра.

Джоэл тихо беседовал с ним в углу конторы. Это вновь случилось — произнесённые слова в мягком всплеске мочи в унитазе.

— Где — здесь?

— Дома, это было дома. Здесь я пользуюсь писсуаром. Дома, только там унитаз.

— И не просто звук, похожий на слово?

— Оно что-то говорит.

— Но если это слово, почему ты его не узнаёшь?

— Я смотрю на маленький всплеск. Смотрю и слушаю. Я пытаюсь.

— Ты думаешь, оно что-то говорит.

— Довольно выразительно. Передаёт, сообщает.

Он быстро заморгал.

— Хорошо, это слово, но откуда ты знаешь, что оно английское?

— Это мой язык.

— Всё тупее и тупее. Ты и сам знаешь.

— Я тебе рассказываю, потому что доверяю.

— Сандра об этом знает?

— Не смог себя заставить ей рассказать.

— Расскажи ей. Мне интересно было бы послушать.

— Вообрази сцену, — сказал Джоэл. — Она идёт за мной в ванную, стоит и ждёт, когда я расстегну молнию.

— Можешь рассказать ей без демонстрации.

— Она рассмеётся. Расскажет нашим детям.

— Об этом я не подумал.

— Восьмилетний, шестилетний. Представь их реакцию.

— Заумь.

— Ты помнишь. Так держать.

— Трансрациональная поэзия.

— Формы и звуки. Футуристы. Заумь. Ты помнишь. Форма, звук.

— Расскажи своим детям. Заумь. Пусть они скажут слово.

Они вернулись на рабочие места и склонились к экранам, прокручивая сообщения.

Вот так дремота ослабляет сознание человека. Всё остальное уходит. Он сосредоточивается на себе, и нет ни прошлого, ни будущего, живой зуд в форме человека, бессвязно мыслящий Роберт Т. Уолдрон, тело на простынях.

Написать ответ

Ваш e-mail не будет опубликован.